Я, когда вышел из университета, то много занимался русской историей, и меня всегда и больше всего поражала эпоха междуцарствия: страшная пора — Москва без царя, неприятель и неприятель всякий, — поляки, украинцы и даже черкесы, — в самом центре государства; Москва приказывает, грозит, молит к Казани, к Вологде, к Новгороду, — отовсюду молчание, и потом вдруг, как бы мгновенно, пробудилось
сознание опасности; все разом встало, сплотилось, в год какой-нибудь вышвырнули неприятеля; и покуда, заметьте, шла вся эта неурядица, самым правильным образом происходил суд, собирались подати, формировались новые рати, и вряд ли это не народная наша черта: мы не любим приказаний; нам не по сердцу чересчур бдительная опека правительства; отпусти нас посвободнее, может быть, мы и сами пойдем по тому же пути, который нам указывают; но если же заставят нас идти, то непременно возопием; оттуда же, мне кажется, происходит и ненависть ко всякого рода воеводам.
Неточные совпадения
Так люди на пароходе, в море, разговаривают и смеются беззаботно, ни дать ни взять, как на твердой земле; но случись малейшая остановка, появись малейший признак чего-нибудь необычайного, и тотчас же на всех лицах выступит выражение особенной тревоги, свидетельствующее о постоянном
сознании постоянной
опасности.
— Наши дни — не время для расширения понятий. Мы кружимся пред необходимостью точных формулировок, общезначимых, объективных. Разумеется, мы должны избегать
опасности вульгаризировать понятия. Мы единодушны в
сознании необходимости смены власти, эго уже — много. Но действительность требует еще более трудного — единства, ибо сумма данных обстоятельств повелевает нам отчислить и утвердить именно то, что способно объединить нас.
И даже в эту страшную войну, когда русское государство в
опасности, нелегко русского человека довести до
сознания этой
опасности, пробудить в нем чувство ответственности за судьбу родины, вызвать напряжение энергии.
В этот решительный для русского
сознания час необходимо ясно и мужественно сознать подстерегающие нас
опасности.
— Как же я могу помочь, когда не знаю ни твоего горя, ни
опасности? Откройся мне, и тогда простой анализ чужого ума разъяснит тебе твои сомнения, удалит, может быть, затруднения, выведет на дорогу… Иногда довольно взглянуть ясно и трезво на свое положение, и уже от одного
сознания становится легче. Ты сама не можешь: дай мне взглянуть со стороны. Ты знаешь, два ума лучше одного…
А именно ему угрожала
опасность чрез
сознание близости и родственности своей к животному миру утерять иерархическую свою высоту: чрезмерно приблизившись к животному миру, он мог ниспасть до животности, затемнить свой духовный лик.
Сознание открытого преследования поддерживает желание противудействовать, удвоенная
опасность приучает к выдержке, образует поведение.
Все твердые основы знания, устраняющие
опасности релятивизма и скептицизма, даны в церковном
сознании, не в «
сознании вообще» — призраке, выдуманном в кабинетах гносеологов, а в
сознании церкви как сущего, как живой души мира, соединившейся с Логосом, в Софии.
И опять моя детская душонка была переполнена радостным
сознанием, что это уже «почти наверное» были настоящие воры и что я, значит, пережил, и притом довольно храбро, настоящую
опасность.
Это
сознание одиночества в
опасности — перед смертью, как ему казалось, — ужасно тяжелым, холодным камнем легло ему на сердце.
Вся его молодая впечатлительная душа сжалась и ныла под влиянием
сознания одиночества и всеобщего равнодушия к его участи в то время как он был в
опасности.
И жизнь его течет легко и обильно, проникнутая
сознанием тех благ, которые изливаются на него государством, и решимостью стоять за него, по крайней мере, до тех пор, пока этой решимости не будет угрожать серьезная
опасность.
Он не скрывал от себя, теперь еще менее, чем прежде, что повиновение воле брата может подвергнуть его серьезной
опасности, но
сознание долга превозмогло все другие чувства.
В преобладающей форме теософического и оккультического
сознания есть все та же
опасность отрицания творчества.
С традиционно-русским характером коммунизма связаны и его положительные и отрицательные стороны: с одной стороны, искание царства Божьего и целостной правды, способность к жертве и отсутствие буржуазности, с другой стороны, абсолютизация государства и деспотизм, слабое
сознание прав человека и
опасность безликого коллективизма.
Христианин может подвергаться внешнему насилию, может быть лишен телесной свободы, может быть не свободен от своих страстей (делающий грех есть раб греха), но не может быть не свободен в том смысле, чтобы быть принужденным какою-либо
опасностью или какою-либо внешнею угрозою к совершению поступка, противного своему
сознанию.
Не могут эти люди не видеть того, что этот порядок вещей сам по себе неразумен, не соответствует уже степени
сознания людей и даже общественному мнению и исполнен
опасностей.
Слава богу,
опасность миновала! Наученный горьким опытом, я схватил горсть снега и, повернувшись спиной к ветру, стал натирать им лицо. Это было нестерпимо больно, но я тер долго и крепко, с
сознанием, что это нужно и даже очень нужно. Онемевшая на щеках кожа стала понемногу отходить, пальцы на руках тоже сделались подвижными и чувствительными. Теперь можно было войти в теплое помещение.
Впереди пятой роты шел, в черном сюртуке, в папахе и с шашкой через плечо, недавно перешедший из гвардии высокий красивый офицер Бутлер, испытывая бодрое чувство радости жизни и вместе с тем
опасности смерти и желания деятельности и
сознания причастности к огромному, управляемому одной волей целому.
Только по большому недоразумению можно относить Толстого к приверженцам этого «прекрасного зверя». Зверь одинок. Он полон силы жизни, но познавательною интуицией своего инстинкта соприкасается с миром только для ближайших, практических своих целей. Высшее, до чего он способен подняться, это —
сознание единства со своими детенышами или, — у роевых и стадных животных, — до
сознания единства со своей общиной. Живой мир в целом для животного чужд и нем, он для него — только среда, добыча или
опасность.
В «Севастопольских рассказах» Толстой описывает солдат на знаменитом четвертом бастионе. «Вглядитесь в лица, в осанки и в движения этих людей… Здесь на каждом лице кажется вам, что
опасность, злоба и страдания войны проложили следы
сознания своего достоинства и высокой мысли и чувства».
Всякий из нас хоть раз-другой испытал блаженное изумление от пробуждения в себе этой мощной, таинственной силы, действующей вне
сознания — во время ли той же
опасности, во время ли работы или игры.
На суд явились обе стороны, и дворник Василий был свидетелем. На суде повторилось то же. Иван Миронов поминал про Бога, про то, что умирать будем. Евгений Михайлович, хотя и мучался
сознанием гадости и
опасности того, что он делал, не мог уже теперь изменить показания и продолжал с внешне спокойным видом всё отрицать.
Но в мессианском
сознании Достоевского можно открыть противоречия и
опасности всякого мессианского
сознания.
В этом изумительном диалоге Достоевский сам изобличает ложь религиозного народничества, религиозного народопоклонства, изобличает
опасность народнического мессианского
сознания.
Сознание этой
опасности, отрезвив его, поставило на ноги.
Уступки делаются исключительно под влиянием страха и
опасности, а не по внутреннему
сознанию национального долга.
Я понимал и понимаю, что под влиянием минуты раздражения, злобы, мести, потери
сознания своей человечности человек может убить, защищая близкого человека, даже себя, может под влиянием патриотического, стадного внушения, подвергая себя
опасности смерти, участвовать в совокупном убийстве на войне.
Предположения о
сознании Наполеоном
опасности растяжения линии и, со стороны русских, о завлечении неприятеля в глубь России. — принадлежат очевидно к этому разряду, и историки только с большою натяжкой могут приписывать такие соображения Наполеону и его маршалам и такие планы русским военачальникам.